Яндекс.Метрика

Е. Анташкевич "Хроника одного полка. 1915 год"

стр.19

Апрель

В маленькой комнате адъютант Щербаков писал представления к наградам и передавал их на подпись Вяземскому. Рядом с Щербаковым сидел и попыхивал папиросой ротмистр Дрок. Командиры эскадронов, почти все, уже оставили свои рапортички и из­за малости помещения вышли в ожидании обеда. Дрок постучал пальцем по лежавшей поверх других бумаге, покряхтел, взял её и стал прохаживаться по комнате, в которой еле­еле разместился штаб полка.
— С Розеном, Аркадий Иванович, неувязка получается…
Вяземский отвлёкся и откинулся на спинку крепкого самодельного стула, позаимствованного у хозяина хутора:
— Ваша правда, Евгений Ильич, до этого нелепого случая граф, насколько мне известно, нигде не дал промашку или слабину, а тут… Прямо как черт попутал уважаемого Константина Фёдоровича… я ведь просил его тогда не расстреливать этого германца…
— Германец­то, можно сказать, спас нас под Могилевицами, и чёрт бы с ним, отправили бы в тыл… Что на Розена нашло? — сказал Дрок, положил бумагу, и в комнату вошёл ротмистр фон Мекк.
— Присаживайтесь, Василий Карлович, — пригласил его Вяземский.
Мекк сел.
— Вот мы тут рассуждаем, надо ли настаивать перед дивизией о награждении Константина Фёдоровича?
Мекк ответил эмоционально:
— Настаивать, Аркадий Иванович! Именно настаивать! А то что получается, наградами боевых офицеров распоряжаются двор и штабы, а нам что, и слово нельзя высказать? Ну и что, что Розен приказал расстрелять этого немца? Конечно, он был, мягко скажем, не прав, но он­то судил чисто по­рыцарски… Тот штабной писарь, что, вы думаете, он нас спасал? Он шкуру свою спасал! У меня нет сомнений. Я с Константином Фёдоровичем уже сколько лет… войну вместе начинали… И мы должны отдаться на волю штабных?.. И надобно так написать и настаивать, чтобы и в дивизии, и выше никто не мог усомниться… Перестраховщики, мать их… Прошу прощения, господа!
— Я согласен! — твёрдо сказал Вяземский, и Дрок кивнул. — Тогда посмотрите, чтобы я что­нибудь не упустил, я к полку всё­таки позже присоединился… Я сам напишу представление, не надо писарям совать нос в офицерские дела. Теперь вахмистры.
— Четвертаков — серебряную с бантом! — сказал Дрок.
— Согласен! — произнёс фон Мекк.
— Непонятная история, господа, как из одного пакета ориентировка не потерялась, а наградная бумага от Шульмана, если верить его же телеграмме, потерялась. Пакет передал Введенский уже вскрытым?
Ротмистры посмотрели на адъютанта Щербакова, тот кивнул:
— Точно так! Времени разбираться, господа, не было, и по самим обстоятельствам ничто не обещало каких бы то ни было неожиданностей: приняли телефонограмму из крепости, пакет с ориентировкой! Мне кажется, тут надо бы поинтересоваться у Введенского…
— Да­а! — протянул Дрок. — Та ещё фигура. Константин Фёдорович хотел от него избавиться…
— А что Четвертаков? — спросил Вяземский.
Офицеры переглянулись. Фон Мекк постукивал пальцами по коленке.
— Ладно, господа. — Вяземский понял, что на этот вопрос ответа нет, что с Четвертаковым никто не разговаривал. — А с Введенским, я думаю, мы исправим положение. Даже в учебной команде за него всю работу, насколько мне известно, ведёт Жамин. Кстати, что будем решать с Жаминым? — Вяземский оглядел офицеров.
— А что тут решать? Новобранцев он муштрует отменно, тем более — гниловатый народец, а то, что мордобойничает, так им же потом будет легче в бою… — высказался фон Мекк.
— Тяжело в ученье… — задумчиво дополнил Дрок. — А знаете, как они поют?
Вяземский, фон Мекк и адъютант Щербаков с любопытством посмотрели на ротмистра.
— «А ученье, знать — мученье, между прочим, чижало»! Грамотеи! Надо дать ему взбучку, Жамину, а так… вахмистр он исправный! Служака! Я вот что думаю, господа…
Вяземский и фон Мекк слушали.
— Думаю, надо довести до конца то, что начали при Розене, отдельный разведывательный взвод… и набирать из нижних чинов, кто по своим умениям более всего подходит, чтобы пополнять убыль.
— Поручить?..
— Четвертакову!
— Первый эскадрон Рейнгардта, и уже под вашу команду, Евгений Ильич!
Довольный Дрок кивнул:
— Хорошо, так и сделаем, а сейчас обедать! Господа офицеры заждались! Да, запамятовал, рапортички по убитым?..
— У меня, — ответил Щербаков. — Сейчас сделаю последнюю сверку, передам отцу Иллариону, чтобы писал похоронные, и можно отправлять в штаб дивизии, только надо определиться с кем.
— Вот Введенского, — подвёл итог Вяземский, — и отправим, может, зацепится!

 

Палатка офицерского собрания была разбита на опушке небольшой рощи, примыкавшей вплотную к хутору. Офицеры ели стоя, денщики таскали еду от эскадронного котла, этот порядок ввёл Вяземский, чтобы есть с драгунами из одного котла. Среди офицеров были недовольные, но они понимали, что на войне это справедливо, и молчали. В постоянных боях первой половины апреля, догоняя непрерывно перемещающийся полк, отставали обозы, довольствоваться приходилось местными возможностями, однако полковой денежный ящик не был пуст. Клешня сновал с бачками и раскладывал пищу по купленным новым тарелкам, разливал по кружкам чай. За хрустальный стакан Вяземский устроил ему приличный нагоняй и велел пить из него самому. Для Клешни это было обидно, и он думал, кому бы отдать, а потом придумал, что пройдёт время, и Вяземский смягчится.
Когда денщики удалились, Вяземский объявил, что в дивизию с документами поедет Введенский. Тот вздрогнул, и неожиданно спросил отец Илларион:
— Господин подполковник, а мне позволено будет съездить по моим делам в дивизию?
Взоры офицеров обратились к нему.
— Мне надо попросить кое­что, чтобы привезли из тыла.
— И охрана у вас будет вполне приличная, — вдруг съязвил поручик Рейнгардт. Это была явная дерзость, направленная против Введенского. Введенский побледнел и поставил кружку на стол.
Вяземский бросил строгий взгляд на Рейнгардта и во избежание конфликта произнёс:
— Можно! Охрана у вас будет вполне приличная. С вами пойдут два вестовых: Доброконь и… — Он обратился к фон Мекку: — Придумайте кого­нибудь...
Фон Мекк кивнул.
— А как поедете, батюшка? Добираться как будете? — Вопрос прозвучал от офицеров и был явно с подковыркою. Батюшка сделал вид, что не заметил подковырки, пожал плечами и, ни на кого не глядя, ответил:
— Обычно! В седле!
— Может быть, возьмёте вот это? — Дрок вынул из кобуры револьвер, но отец Илларион глянул на него так, что ротмистр только пожал плечами и убрал револьвер в кобуру.
После обеда ситуация с батюшкой разрешилась споро: ему на выбор подвели трёх лошадей, он взял самую горячую и легко вскочил в седло. По тому, как он держал плётку, поводья и каких дал шенкелей, свидетелям стало понятно, что батюшка опытный наездник.
Отношения между поручиком Рейнгардтом и корнетом Введенским давно и открыто переходили в конфликт. Вяземскому, только­только принявшему полк, конфликт был не нужен. Рейнгардт был офицером отменной храбрости и дерзости и никому не спускал. Офицерское собрание, несомненно, утвердило бы поединок, если бы с чьей бы то ни было стороны прозвучало оскорбление. Но потом бы начались разбирательства в бригаде, в дивизии, в корпусе и в армии. Вяземский уже давно понял, что победа на этой войне если и будет, то далеко вперёди, и где смерть подкарауливает каждого, было неизвестно. А Рейнгардт точно подстрелил бы Введенского. Если бы захотел.


На стр. 20 >>>