Яндекс.Метрика

Е. Анташкевич "Хроника одного полка. 1915 год"

стр.36

 

Июнь

 

Эшелон разгрузился на разъезде в нескольких верстах от станции Ковно. Павлинов явился к Вяземскому и сообщил, что ковенский вокзал и все пригороды, то есть все дороги, ведущие из города на восток, забиты беженцами. Вяземский про себя чертыхнулся.
Клешня на короткое время исчез и вернулся с подводой. С возницей они уложили чемоданы и через несколько минут уже ехали по направлению к городу. Возница не спрашивал, куда править, он расталкивал двигавшиеся навстречу толпы беженцев, повозки и скот, хлестал кнутом направо и налево, что­то кричал по­литовски, по­польски и ещё на каком­то языке.
Через час уже в полной темноте они наконец­то пробились к особняку коменданта. От дежурного офицера Вяземский получил сообщение, что полк стоит в Олите, а в офицерском собрании ждёт адъютант Щербаков. Внезапно открылась дверь, и в кабинет вошёл сам Щербаков, он глянул на дежурного офицера, тот не стал вмешиваться, и Щербаков приступил к докладу. Аркадий Иванович почему­то почувствовал себя неловко, он остановил Щербакова, поблагодарил дежурного, и они вышли. Во дворе Вяземский увидел Доброконя, тот держал под уздцы свою лошадь и лошадь адъютанта, и Клешню рядом с новенькой, видимо только приобретенной вместо разбитых, санитарной двуколкой. Клешня выпрямился и спрятал за спиной папиросу, ещё он держал за уздечку Бэллу. Всё увиденное имело такой домашний, привычный вид: и санитарная двуколка, и его Бэлла, — что Аркадий Иванович даже заволновался: вот его офицеры и вот его нижние чины, а в Симбирске — жена, сын, новорождённая дочь, тётушка, кухарка Софья и пьющий сукин сын дворник. Чтобы как­то скрыть чувства, он, глядя на санитарную двуколку, спросил:
— А где доктор?
— Доктор, господин подполковник, сейчас в крепости Осовец, — ответил Щербаков.
— Пополняет своё хозяйство?
— Никак нет, Аркадий Иванович. В лазарете лежит тяжело раненный Рейнгардт, и завтра я туда поеду забирать Василия Карловича.
— Фон Мекка? — ещё не полностью осознав услышанное, спросил Вяземский. — А что с ним?.. — Он повёл головой. — Что с ними?

Татьяна Ивановна собрала в кулак подол платья и, балансируя рукой с кюветой со шприцами, тихо толкнула плечом дверь. В палате около Рейнгардта сидел c книжкой на коленях и клевал носом Курашвили. Он вздрогнул, поднял голову и захлопнул книжку.
Татьяна Ивановна произнесла шёпотом:
— Алексей Гивиевич, вы идите отдыхайте, и вас ждёт ваш ротмистр, сказал, что хочет попрощаться.
Курашвили вышел. Он тихо, не скрипнув, притворил дверь. После февральской осады и разрушения старого лазарета новый был организован в казематах Центрального форта. Это было надёжно, но не хватало воздуха. Курашвили секунду постоял около двери, положил книжку в карман и тихо­тихо вздохнул: «Если я не решусь сегодня, то есть завтра, то уже не решусь никогда!»
Во дворе стоял с подвязанной рукой раненый фон Мекк, рядом уже в седле сидел Щербаков, и денщик фон Мекка подводил коня так, чтобы ротмистр мог сесть в седло. Курашвили подошёл.
— Видимо, я тут долго не задержусь, господа.
Фон Мекк и Щербаков вопросительно посмотрели на доктора.
— Поручик ещё без сознания, и транспортировать его нельзя, всё же большая кровопотеря и сердце может не выдержать, ему надо прийти в себя и хоть немного окрепнуть, тогда его для дальнейшего лечения перевезут к Гродно…
— Сколько это может продлиться? — спросил фон Мекк.
— В том­то и дело, Василий Карлович, что неизвестно, главное, чтобы очнулся, тогда можно оперировать и вообще что­то предпринимать, а сейчас только покой. Поэтому я тут практически уже не нужен… Думаю, что завтра можно было бы и ехать.
Щербаков осадил затанцевавшего коня и спросил:
— Вам кого­нибудь прислать?
— Пришлите, главное, чтобы было куда положить, мне тут обещают собрать кое­что из перевязочного материала…
— Хорошо, Алексей Гивиевич, счастливо оставаться. — Щербаков гладил по шее тропотавшего коня. — Вернулся из отпуска Аркадий Иванович, кроме того, нам предстоит передислокация, куда — пока не знаю, ждём приказа, так что если будет возможность не задерживаться, так вы уж не задерживайтесь. Я сейчас дам телефонограмму в полк, чтобы кого­нибудь за вами отрядили, всё же сюда почти сутки на переход, чтобы до завтра они к вам успели.
— Понятно, Николай Николаевич, счастливого пути и их высокоблагородию мои поклоны с возвращением.
Фон Мекк уже сидел в седле. Он склонился и подал Курашвили левую, здоровую руку.
— А вы, Василий Карлович, — напутствовал ротмистра Курашвили, — особо на аллюры не налегайте, швы свежие, не дай бог, разойдутся по дороге, — и он обратился к денщику: — Ты, голубчик, бинты на всякий случай прихватил?
— Так точно, ваше благородие, сколько дали, всё здеся, — ответил денщик и похлопал рукой по вьюку за седлом.
— Ну, тогда с богом! — сказал доктор.
Офицеры повернули коней, а Курашвили пошёл в казарму. После бессонной ночи рядом с находившимся без сознания Рейнгардтом Алексей Гивиевич с трудом держался на ногах. Он добрался до койки, разделся, лёг и не заснул.
Всё случилось неожиданно. Пять дней назад полк Вяземского, отдыхавший и пополнявшийся в Олите, получил приказ отправить готовый к боевой работе эскадрон на левый фланг гвардейских Его величества лейб­кирасир южнее городка Кальвария для разведки германских частей, появившихся на левом берегу Августовского канала, а также для соприкосновения с северным участком, то есть передовым охранением крепости Осовец. Соприкосновение должно было произойти в районе городка Сопоцкин, это 80 вёрст перехода по приличному шоссе. Назначен был 2­й эскадрон фон Мекка. Курашвили напросился с эскадроном, полковые фельдшеры намаялись на хозяйственных работах и по выведению вшей у прибывавших из маршевых эскадронов, а Курашвили, напротив, заскучал, потому что всех раненых он давно отправил в тыл.
Эскадрон выдвинулся на рассвете и на свежих лошадях к полудню преодолел больше 30 вёрст строго на юг. После короткого привала эскадрон пошёл к уже угадывавшемуся на горизонте Августовскому лесу и встретился с двумя вестовыми из Осовецкой крепости, скакавшими на север в городок Мариамполь для состыковки с гвардейскими Его величества лейб­кирасирами. Фон Мекк уточнил с ними схему местности. Оказалось, что передовое охранение крепости находится не в Сопоцкине, а южнее, в 27 верстах, и оседлало шоссе Августов — Гродно, однако сил у них было недостаточно, чтобы выслать вперёд разведку, хотя бы до правого берега Августовского канала. Кроме того, от вестовых стало известно, что прервалась телефонная связь между крепостью и Ковно и по линии связи, по проводу, в сторону Ковно из Осовца выдвинулась группа телефонистов с охранением, но утром связь с ними тоже прекратилась. Выслушав вестовых, фон Мекк решил, что эскадрон пойдёт дальше по шоссе, не углубляясь в лес, и начнёт разведку в ночь, после того как войдёт в соприкосновение с передовым крепостным отрядом, то есть с их опорного пункта. Это было логично, потому что и людям и лошадям надо будет перед ночной работой хотя бы сколько­нибудь отдохнуть. Эскадрон прибавил скорость, и в 5 часов пополудни первый взвод был окликнут северным постом опорного пункта. Намаявшись в седле, Алексей Гивиевич Курашвили успел уже не один раз пожалеть, что вызвался на эту «прогулку».
После трёхчасового отдыха эскадрон разделился на взводы, и Рейнгардт, вместе с которым пошли фон Мекк и Курашвили, стал по полям и перелескам, обходя болота, продвигаться на север в сторону Августовского канала, до которого по схеме было вёрст около восьми. Августовский канал соединял протянувшиеся с запада на восток озёра, огибая с севера обширные болота.
Лес был прорезан грунтовыми дорогами и просеками, и на пересечении очередной дороги с очередной просекой уже в сумерках обнаружились около десяти трупов. Судя по катушкам и проволоке, это и была та самая группа из крепости Осовец по восстановлению связи — она попала в засаду. Взвод начал спешиваться, и в это время застрочил германский тяжёлый пулемёт и стали хлопать винтовочные выстрелы совсем близко — взвод Рейнгардта попал в ту же самую засаду. Стали отходить, прихватив тела телефонистов, один ещё был живой, и Курашвили пытался ему помочь, и вдруг стало известно, что ранены фон Мекк в руку и Рейнгардт непонятно куда, куда­то в пах, и находится без сознания. Взвод отошёл на версту и снова спешился. Погони не было, с немцами не было кавалерии. Курашвили осмотрел Рейнгардта, германская пуля попала ему в наружную подвздошную артерию и застряла. Из­за этого кровопотеря была медленная, но само ранение крайне опасное. Сам Алексей Алексеевич Рейнгардт был без сознания, и это было хорошо, потому что, будь он в сознании, ему было бы нестерпимо больно. Он только­только спешился и в этот момент был ранен, так объяснил один из драгун.
Однако, несмотря на трагедию, цель разведки была выполнена полностью: германцы, даже если небольшими силами, стоят на южном берегу Августовского канала. И прояснилась судьба осовецкой крепостной команды по восстановлению связи.
Драгуны навязали носилки, укрепили между лошадьми, и взвод пустился в обратный путь. Курашвили знал положение дел в лазарете крепости Осовец, посоветовал Василию Карловичу, и тот принял решение идти туда.
В полночь во главе взвода фон Мекк, не пришедший в сознание Рейнгардт и Курашвили уже были в крепости, и Алексей Гивиевич, сдавая раненых, встретил там Татьяну Ивановну Сиротину. И ему показалось, что его мечта сбылась. Но ничего не произошло. Татьяна Ивановна помнила его ещё с февральской осады Осовца и относилась к нему очень хорошо, как к врачу, как к специалисту, знатоку своего дела, и только. Она же не знала, что они такие близкие московские соседи, что, скорее всего, их кухарки обсуждают своих хозяев, когда делают покупки в окрестных магазинах на Никитской или вместе оказываются на Смоленском рынке. Алексей Гивиевич страстно хотел исправить это положение, но не знал как. А казалось бы, чего проще, надо всего лишь спросить: «Уважаемая (дорогая), нет, последнее вычеркнуть… уважаемая Татьяна Ивановна, как поживают ваша матушка и мопсы?..» Тут бы пригодились имена и клички, в смысле матушки и собачек: одна собачка палевая с чёрной мордой, а другая — тоже палевая с чёрной мордой. Страшные! А мопсы всегда страшные! И как это так, думал об этом доктор Курашвили, почему чем красивее женщина, тем уродливее у неё собачки, именно что не собаки, а собачки, которые могут не защитить, а выгодно оттенить, что ли?

Он не знал ни имён, ни кличек и, осознавая, что, окажись сейчас здесь его кухарка, вопрос был бы сразу решён, но тут же приходила в голову мысль, что если бы кухарка оказалась здесь,