Яндекс.Метрика

Е. Анташкевич "Хроника одного полка. 1915 год"

стр.44

Июль

Первого июля Гинденбург направил всю тяжесть удара Неманской армии остриём на Шавли.
За прошедшие бои войска обоих противников передвинулись на восток и вытянулись в линию на протяжении 230 километров с севера на юг по расходящимся друг от друга рекам Вента и Дубиса. Западные берега рек заняла германская Неманская армия. На восточных стояла, не давая германцу сделать охват, повторно взять отбитый в мае русскими Шавли и двинуться на Митаву и Вильно, 5­я армия генерала Плеве. Штабы расположились друг против друга — германский в Тильзите, а русский в Митаве. Фронт дышал, шевелился, и в некоторых местах германцу удалось выйти на восточные берега Венты и Дубисы.

 

После отдыха и пополнения полк прибыл из Олиты в местечко Чекишки на левом берегу реки Дубисы недалеко от её впадения в Неман, на боевой участок 1­й гвардейской кавалерийской дивизии генерала Казнакова. О случае, когда германцы подключились к русской телефонной линии к северу от крепости Осовец, подполковник Вяземский по команде доложил в штаб армии и получил приказ проверять связь офицерскими разъездами.
Приказ отдал командир дивизии генерал Казнаков.
— Ну что ж, Аркадий Иванович, — сказал он, когда Вяземский явился в штаб. — Ваши сведения очень ценные, мы давно знаем об этой германской технической новинке, только никак не могли заняться, потому что войска постоянно в движении и руки не доходят посылать вдоль провода, чтобы их отреза€ть. Так что пока стоим… можете привлечь своих драгун к решению этой задачи?
Вяземский ответил положительно, дальше разговор получился домашний.
— Прежде всего, Аркадий Иванович, хочу поздравить вас с «Владимиром» и, как полагаю, ваш переход в армию оказался не зря! Не имеете желания вернуться? Кавалергарды тут — рядом стоят! — спросил Николай Николаевич, но ответить Вяземскому не дал. — Хотя думаю, что не имеете. Вы ведь теперь на собственном хозяйстве — отец немалого полкового семейства.
Вяземскому было нечего ответить, генерал сам за него всё сказал.
Аркадий Иванович помнил Казнакова с детства, с юности как товарища своего отца и друга семьи. Когда Казнаков был определён в распоряжение главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, удивляла невоенная внешность генерала — Казнаков был похож на учителя гимназии или университетского приват­доцента.
— Ну, на нет и суда нет! — услышал Аркадий Иванович. — Пока нет распоряжений сверху, попрошу заняться этими проводами и вот здесь, — Казнаков показал на карту, — и здесь выставляйте кордоны. На нашем участке пока тихо, а на правом фланге германец давит основательно. Наша гольдингенская группа князя Меликова уже сбита на два, а то и на три перехода…
Вяземский сидел, генерал Казнаков стоял, упёршись прямыми руками в стол, и смотрел на карту, сейчас он был похож на генерала — с серым от усталости лицом, суровый, даже мрачный.
— Думаю, фон Бéлов с Лауэнштейном намерены взять нашу армию в клещи, и верхняя часть их клюва уже впилась в наш правый фланг. Думаю, они будут демонстрировать удар на Митаву, а когда продвинутся, загнут наступление на юг, с тем, чтобы охватить Шавли, оседлать железную дорогу Шавли—Митава, и тогда подопрут нас.
Вяземский посмотрел на карту, условные обозначения, которые были нанесены, говорили о справедливости сказанного генералом.
— Так что сейчас все: и мои гвардейцы в том числе, особенно здесь, где Дубиса впадает в Неман, и дальше по фронту на север, все выполняют главную задачу — завеса и разведка на боевом участке. И, кстати, — как бы заканчивая разговор, сообщил генерал, — есть разнарядка на одного на полк на учёбу в школу прапорщиков…
— Тверь?.. — спросил Вяземский.
— Тверь… — ответил генерал. — Очень мало у нас в рядах осталось настоящего, подготовленного кадра, однако как бы здесь ни были нужны люди, а войне пока конца не видно, и кто­то должен будет воевать… — Генерал не закончил, но и так было ясно, о чём он хотел сказать. — И с дочкой вас, Аркадий Иванович, слышал, родилась…
— В мае, ваше высокопревосходительство.
— В мае, — задумчиво повторил Николай Николаевич. — Ну, здоровья ей и дай бог, чтоб не маялась. — Казнаков улыбнулся, и они стали прощаться.

Штаб полка располагался через несколько домов от штаба дивизии, идти было недалеко, и пока Вяземский возвращался, то думал, кого ему отправить на учёбу, а кого оставить на службе, и пришёл к простому выводу: «Надо посоветоваться!»
Командиры эскадронов ждали Вяземского. Они накурили и, когда тот вошёл в комнату, стали открывать форточки. Но Аркадий Иванович закурил сам и кратко передал разговор с Казнаковым. Про разведку офицерам всё было понятно, они быстро выработали списки разъездов, направления и расписание выходов, и после этого Вяземский сообщил о разнарядке в школу прапорщиков.
— Жамина! — уверенно произнёс Дрок. — Имеется одна опасность!
— Какая? — спросил Вяземский.
— Суров он больно с пополнением… Кабы ему в спину не стрéльнули. Новобранцы ещё в боевую работу не втянуты и не понимают справедливости его требований, — сказал Дрок, достал платок и стал вытирать со лба пот, рядом на столе лежала его папаха. — А кроме этого, из всех вахмистров он самый грамотный и выдержит испытание. Больше некому!
Дроку никто не возразил, все согласились, и можно было считать вопрос решённым, и Вяземский отпустил офицеров, кроме Дрока, фон Мекка и адъютанта Щербакова.
— А не жарко вам, Евгений Ильич? Лето в разгаре! — вдруг спросил Вяземский Дрока и глянул в сторону Щербакова. Щербаков тут же вышел из комнаты, через минуту вернулся и передал Дроку, что того разыскивает денщик.
— Что ему от меня надо? — раздражённо спросил Дрок.
— Пусть войдёт, — сказал Вяземский. Через несколько секунд в комнату вошёл денщик и, смущаясь, положил на стол рядом с папахой ротмистра новенькую фуражку. Дрок застыл с открытым ртом, глядя на денщика. Щербаков повёл бровью, денщик понял и стал пятиться. Дрок молчал.
— Всё же, Евгений Ильич, надобно соблюдать по сезону форму одежды… — с улыбкой произнёс Вяземский, когда денщик исчез за дверью. — А то так недалеко и до теплового удара, а нам непредвиденный расход командного состава сейчас никак не с руки, командир дивизии на нас рассчитывает.
Фон Мекк и Щербаков всеми силами сдерживались, чтобы не прыснуть, и окутались папиросным дымом, в этот момент в комнату вошёл Клешня и поставил на стол когда­то им купленный для Вяземского хрустальный стакан, а Вяземский достал последнюю бутылку коньяку из своих симбирских запасов. Клешня было взялся налить, но был отослан прочь взглядом Вяземского, и бутылка оказалась в руках фон Мекка.
— Кто старое помянет… — сказал фон Мекк.
— Тому пять дырок в головной убор, — резюмировал Дрок и поднял стакан с коньяком на просвет.

Четвертаков, сгорбившись и всматриваясь под ноги, шёл впереди.
— Душная ночь какая! — шёпотом произнёс Кудринский.
— Так оно и хорошо, ваше благородие, што душная, она ить не только для нас такая…
Они оставили лошадей коноводу и двигались через редкий лес и кустарники вдоль телефонного или телеграфного, им было невдомёк, провода, висевшего на частых, воткнутых через две­три сажени деревянных ветках­рогульках. Четвертаков остановился и стал всматриваться в том месте, где провод странно оттягивался в сторону, как будто бы за него чем­то зацепили.
— Не! Побла€знилось, — выдохнул Четвертаков, хотя провод действительно был оттянут, его зацепила ветка. — Ветром раскачало, вот и зацепилось.
— А давайте­ка глянем, — предложил Кудринский, он ступил к проводу и склонился. — Ну да! И правда — ветка!
Четвертаков, глядя на провод, задумчиво произнёс:
— Мудрёное дело, ваше благородие…
— Что?..
— То, што по этому проводу текёт или бежит, не пойму никак — тама говорят или стукают, — Иннокентий показал рукой назад, — а тама чуют. — И он махнул рукой вперёд. — И всё через эту жилку, она ж мёртвая, не живая, как по ней может слово­то пробечь? Дырка внутрях, што ли, пусто, как у бузины?
— Ну что вы, Иннокентий! Это физика, это… электрический ток…
— Ага, ток! Как же? Это нам как раз понятно, что ток! Глухари на току€ тоже­ть току€ют, гуторят в смысле, так меж ими никаких проводов нет!
— Когда глухари токуют, они — говорят­то говорят, но сами как раз ничего не слышат! А у вас на Байкале нет глухарей? Они танцуют, поют по­своему, поднимают хвосты и предъявляют их самкам, чей красивее…
— Ну, это вы, ваше благородие, загнули, показывают самкам хвосты, — усмехнулся Четвертаков. — Гузно€ они своим самкам показывают…
— Тише! — насторожился Кудринский. — Кажется, мы тут не одни.
Вахмистр и корнет присели и стали слушать. Они уже прошли положенную дистанцию, оставалось несколько десятков саженей до дистанции следующего разъезда, и можно возвращаться к коноводу и уходить в полк. Сумерки сгустились и стали почти непроглядными из­за серых туч, низко нависших косматыми паклями и чертивших по земле, лесу и кустам тонкими карандашами косых дождей. Воздух был тяжёлый, густой и мокрый.
Корнет и вахмистр замерли. Тихо, чтобы не хрустнуть, они повернулись в сторону Дубисы, вдоль которой тянулся провод. Попятились. Вахмистр повёл рукой, будто мелко крестился, и стал бесшумно искать точку опоры и ложиться. Корнет сделал то же самое. Они залегли и слились мокрой серой военной одеждой со всем тем серым, что сотворили на земле сумерки и тёплый дождь. Дождь тем временем перестал и не стучал по листьям, повис мелкой пылью над землёй и растворился в воздухе, перемешавшись в водяную пыль. От земли поднималось белёсое туманное испарение, делая ближние кусты и стволы деревьев контрастными и различимыми. И тут вахмистр и корнет увидели, что из низкого распадка от берега Дубисы в их сторону крадутся человеческие фигуры. Фигуры крались медленно, то появляясь, то исчезая, как будто что­то перед собою ощупывая. Вахмистр и корнет вжались в землю и медленно потащили за ремни винтовки.
До провода было меньше сажени, за проводом рос низкий кустарник, стемнело, и от напряжения резало глаза. Фигуры исчезли и появились уже совсем близко. Они двигались на Кудринского и Четвертакова, и было понятно, что эти люди одеты в германскую форму и с ранцами. Кудринский был уверен, что это германская разведка. Четвертаков тоже был в этом уверен, но имел сомнение, потому что это могли пробираться к своим русские военнопленные, переодевшись в германскую форму. Такие случаи уже были, и убитых в неожиданных стычках было жалко. Вдруг и корнета и вахмистра стала пробирать холодная сырость, и захотелось пошевелиться. Люди с той стороны медленно надвигались, их было почти не видно, но Четвертаков и Кудринский привыкли к темноте и различали, что один остановился и подался влево, двое других присели и стали перед собой что­то искать. Всё происходило так близко от провода, что перешагни они через него, то наступили бы на головы корнету и вахмистру. Те не двигались.
— Ich habe gefunden! — сказал один голос.
— Los! — через секунду произнёс другой.
Четвертаков почувствовал, как Кудринский прижал его локоть к земле, а он никуда и не собирался, надо же было дождаться, чего будет дальше. Германцы их не обнаружили, значит, впереди ещё чего­то будет. Как не подождать? Интересно ведь!