Яндекс.Метрика

Е. Анташкевич "Хроника одного полка. 1915 год"

стр.52

Август

Первый санитарный поезд Гродненского крепостного лазарета мчался. В вагонах и на площадках были открыты окна и двери. Из паровозной трубы несло угольную гарь, гарь мазалась и остро пахла, но ей радовались, потому что она напоминала о прежней, привычной жизни, жизни до 26 июля.
На полках и полу лежали отравленные германским удушливым газом вперемежку с ранеными. Раненые мучились от ран, отравленные умирали, а те, кто ещё не умер, блевали, и от разливавшейся по вагонам слизи исходил газ. Санитары, сёстры милосердия, нянечки смывали блевотину, скользили, падали и сами травились. У отравленных была зелёная, вздувшаяся волдырями кожа, пена изо рта и безумные, повылезавшие из орбит глаза. Марлей, полотенцами и всем, чем можно было, люди повязали головы и закрывали рты, но газ источался от тел, от одежды и отравлял. В Гродно санитарные поезда мыли из вёдер; перемешанная с водой масса выливалась на землю между рельсовыми путями и продолжала отравлять. Медицинский персонал обновлялся в каждый рейс почти на треть, и несколько человек из персонала умерли уже в лазарете.
Пётр Введенский, временно принявший на себя роль санитара, несколько раз терял сознание. На него набрасывался дядька Татьяны Ивановны и грозился посадить под арест, но Введенский отмалчивался и всякий раз садился в отправлявшиеся в Осовец санитарные поезда.
Очень трудно было ползать по полю в поисках сестры милосердия Татьяны Ивановны Сиротиной и не находить её. Вытаскивать приходилось всех, кто ещё не умер. Страшно было то, что на одном поле лежали и отравленные своим же газом германские солдаты и офицеры. Они отличались только формой, на русских была русская форма, на германцах — германская, но и те и другие были зелёные и с безумными выпученными глазами. Германцев хотелось пристрелить, но приходила мысль, что этого нельзя, и другая мысль, что теперь пускай сами помучаются. Газ пропитал землю, траву, воду, воздух и ждал каждого, кто его вдохнёт. Однако самое­самое страшное заключалось в том, что даже тем, кого удалось вытащить с отравленного поля, было нечем помочь. Эта безысходность пугала оттого, что Петя найдёт Татьяну Ивановну, а она умрёт у него на руках или в поезде или в лазарете.

 

Корнет Введенский прибыл в Осовец в конце июня ненадолго и по пустяковому формальному делу. И сразу встретился с Танечкой, Татьяной Ивановной Сиротиной, героиней, о которой писали газеты, даже московские. Петя об этом уже думал, ещё когда при нём была Малка, поэтому встреча с Сиротиной показалась ему естественным ходом событий, мол, ну что ж, так и должно произойти. В своей счастливой звезде Петя не сомневался, он знал, что над ним распростёр свои крылья серьёзный такой мужской ангел. Он не искал себе женщин, их ангел подталкивал к нему в спину. Оказалось, что Татьяна Ивановна помнила его, а именно его тревожный взгляд на дрожащие от волнения пальцы коменданта крепости Гродно, когда тот пытался прикалывать награды на грудь сёстрам милосердия. В разговоре за вечерним чаем Татьяна Ивановна напомнила Пете эту картинку и сказала, что почти совсем не обращала внимания на пальцы коменданта, а только смотрела, как волнуется молодой корнет, беспокоясь, не произойдёт ли конфуза. И Танечка была так хороша. В особенности тем, что вела себя со всеми одинаково недоступно. Петя только увидел, что она грустная и лучше, чем к другим, относится к поручику Эдмунду Янковскому. Тот обладал явными преимуществами — выпускник Московской консерватории Янковский профессионально пел лирическим тенором. Петя вначале не разобрался, а потом выяснил ещё про одно его преимущество — в Москве Татьяна Ивановна жила в двух шагах от консерватории и ходила в концерты и с подругами­гимназистками бывала даже на репетициях. Выяснилось, что Янковский являлся предметом их воздыханий, хотя все знали, что в Астрахани живёт его жена. В сердце Пети вонзилось жало, потому что из Астрахани был этот брутальный мужлан ротмистр Дрок.
А Янковский пел. Он командовал 1­й ополченческой ротой, приданной 1­й роте 226­го Землянского пехотного полка, стоял на северном опорном пункте в Бялогрондах, в крепости появлялся не часто, всегда неожиданно, и тогда Танечка усаживала всех пить чай, Янковский брал гитару и...

Куда, куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни? — пел он арию Ленского.


Горели звёзды,
Благоухала ночь,
Дверь тихо отворилась,
Услышал я шелест одежды.
И вот вошла она
И на грудь мне упала… — пел он арию Каварадосси из «Тоски».


Растворил я окно… — пел он романс Чайковского.

Танечка слушала, грустная и молчаливая, она ни на кого не смотрела, её глаза были опущены, она держала руки на коленях и мяла в пальцах носовой платок, иногда промокала им под нижними веками. И никто не смел её ни о чём спросить.
Петя занял выжидательную позицию. Такой лёгкой победы, как с Малкой, ему не предвиделось, но это и захватывало и интриговало. И Петя тянул свою командировку в Осовце как можно дольше, даже несмотря на то, что Татьяна Ивановна часто уезжала с поездом в Гродно и на места боёв, но она и возвращалась. И снова и снова ей пел поручик Янковский.
Янковский мешал. Явно. С одной стороны. А с другой стороны, Петя вдруг осознал, что и у него образовалось преимущество — он имеет возможность наблюдать Татьяну Ивановну в самых лирических и сентиментальных её настроениях. И тогда он понял, что Сиротину нельзя брать, штурмовать, как об этом распространялись гимназисты и юнкера. Он понял, что её надо высидеть. И он стал вспоминать все стихи, которые когда­то учил. Особенно ему казалось, что подошёл бы Александр Александрович Блок и Иван Алексеевич Бунин. Их стихи он знал хорошо. И он стал думать, что обязательно женится на Татьяне Ивановне, и даже при встрече намекнул на это её дядьке Антонину Петровичу, главному врачу санитарного поезда № 1, тот обрадовался и подумал, что хоть таким манером сбудет племянницу с рук и отправит в Москву к матушке или, по крайности, в глубокий тыл.
Мысль захватила Петю, и он вполне серьёзно решил: «Хватит волочиться».
Как­то вечером уже на закате Петя пошёл прогуляться в тылу крепости на песчаные холмы. На холмах хорошо пахло прогретой свежестью, её натягивало с севера из болот и низины от русла Бобра. Песок был речной, чистый, белый, редко стояли невысокие пушистые сосны, а там, где холмы опускались, начинались густые ельники, обросшие путаной, густой ежевикой; между ежевикой и холмами среди травы росли полевые цветы.
Петя увидел Татьяну Ивановну издалека. Она сняла накидку, распустила волосы и собирала ежевику и ярко выделялась белым фартуком на фоне тёмной еловой зелени. Пете показалось, что он что­то похожее видел когда­то давно в детстве, но он смахнул воспоминания и направился туда. На открытом месте она тоже увидела его издалека и помахала рукой. Пете стало удивительно хорошо, Татьяна Ивановна всегда была такая открытая, до наивности, правда и строгая. Петя понял, что относительно Татьяны Ивановны ни в коем случае нельзя ошибиться и перейти какую­то невидимую грань, он её определил как грань человеческого и мужского — человека и самца.
Петя увидел, как Татьяна Ивановна надела накидку и стала заправлять под неё волосы. «Жаль!» — мелькнуло у него в голове.
Петя шёл, наступая на свою тень. Тень, будто убегая, ныряла головой в ямки и внезапно появлялась на пригорках, а потом снова ныряла с вершины, и Петя видел тень будто бы обезглавленной, но это его не пугало, а тень снова выныривала, красуясь головою в фуражке. Петя снял фуражку и ощутил лёгкий свежий ветерок. Он смахнул со лба пот и вспомнил:

Какая тёплая и тёмная заря!
Давным­давно закат, чуть тлея, чуть горя,
Померк над сонными… — дальше у Бунина было «весенними полями…».

«Нет, — подумал Петя, — не «весенними», сейчас разгар лета, надо бы… — Он стал думать, как бы подрифмовать про лето, и придумал: — …над летними и сонными полями!» И у него получилось: «…чуть тлея, чуть горя, померк над летними и сонными полями, и мягкая на всё ложится ночь тенями…» Получилось здорово, и он подошёл к Танечке.
— Вы, случаем, не стихи сочиняете? У вас вид такой, романтический, — сказала она вместо «Здрассте!».
И Петя прочитал то, что сейчас, слегка перевирая из Ивана Алексеевича Бунина, перефразировал.
— Очень мило, — сказала Татьяна Ивановна, потом сказала: — Как жарко! — сняла накидку, на лбу у неё остались следы, она стала их тереть пальцами и пригласила Петю расположиться на подстилке.