Яндекс.Метрика

Е. Анташкевич "Хроника одного полка. 1915 год"

стр.58

СЕНТЯБРЬ

В тверском гарнизонном госпитале производился ежеутренний обход. В числе прочих врач осматривал Алексея Рейнгардта.
Он оттягивал ему нижние веки и заглядывал в глаза, щупал пульс, сестра поставила термометр, и сейчас весь обход собрался вокруг и ждали температуру.
Доктор откинул одеяло, наклонился и стал ощупывать ногу от паха до пятки.
— Попробуйте согнуть в колене, — попросил он.
Алексей напрягся и стал поднимать колено.
— Не так быстро, голубчик, не так быстро! — сказал доктор и взял у сестры градусник.
Это «голубчик» раздражало Алексея, потому что доктор был на вид моложе его, но представлял себя как старший и очень важничал. За его спиной персонал кривился усмешками, но так, чтобы он не видел.
— Температура нормальная, — сказал доктор и поверх ненужного ему пенсне с минимальной диоптрией оглянулся.
— Уже десять дней нормальная, — сказала старшая сестра.
— Ну что ж, десять дней! — резюмировал доктор. — Готовьте на комиссию! Пока всё, голубчик, — обратился он Рейнгардту. — Продолжайте делать гимнастику, как я вам показал, а я буду писать начальнику госпиталя, чтобы вас отправили на отдых на месяц… Куда вас отправить? Куда пожелаете?
— Домой, в Москву, — ответил Рейнгардт.
— В Москву, в Москву, как у Чехова! Всё как у Чехова! — глубокомысленно промолвил доктор, снял пенсне, близоруко прищурился и зажмурился. Ему это было нисколько не нужно с его здоровыми глазами и отличным зрением, и получилось смешно. Однако этого доктору показалось мало и неубедительно, и он попытался запустить пальцы в бороду. Борода у доктора была редкая и прозрачная — доктор был блондин, — а щеки розовые до новорождённой пунцовости, и за эту розовощёкость все из персонала — и в возрасте матерей, и в возрасте младших сестёр — любили доктора до глубины души. Доктор это знал — и то, что его любят, и то, что он хороший доктор. — А то, знаете ли, можно в Пятигорск или в Борджём! — сказал доктор, когда протёр полой белоснежного халата стёкла пенсне и стал укладывать в нагрудный карман за ненужностью. — А то что же в Москве? И там, батенька, осень и скорые дожди, так и до ревматизма недалеко, в вашем ослабленном положении… Хотя у вас ещё есть две недели, надумаете что­нибудь, скажите! — Доктор повернулся, и весь обход стайкой двинулся за ним на выход.
Рейнгардт остался один в опустевшей палате. Его соседа, артиллерийского капитана, вчера выписали. Алексей с трудом повернулся на бок и подмял под локоть подушку.
А капитану, его соседу по палате, пришлось хлебнуть. Капитан потерял ногу в апреле, во время германского наступления на Северо­Западном фронте, где­то под Ломжей. С того времени его перевозили из госпиталя в госпиталь, из фронтового в прифронтовой, потом в тыловые, и везде отрезали по кусочку ноги, чтобы избежать газовой гангрены. Здесь, в тверском, капитан попал в руки молодого доктора, которого называли «золотой скальпель», тот сделал операцию, и капитан быстро пошёл на поправку. Вчера он уехал домой в Богородский уезд Московской губернии.
Капитан, когда пришёл в себя после операции, оказался очень словоохотливым и много рассказывал про рыбалку на речке Клязьме и про маменьку, которая ждёт его не дождётся и пишет каждый день.
Капитан отвоевался.
Ещё он рассказывал про тот бой, в котором потерял ногу. Рассказывал красочно, с юмором, из чего Алексей Рейнгардт сделал вывод, что капитан действительно пошёл на поправку. Алексей за него от души радовался.
Рейнгардт вспоминал своего соседа, но вдруг распахнулась дверь, Алексей увидел Елену Павловну, и его оставили мысли о капитане.
— Bonne journée, Alexis! — сказала она вкрадчиво и скользящим шагом вошла в палату. Рейнгардт залюбовался ею. На самом деле ею любовался весь госпиталь, все, кому нужно было не умереть и как можно скорее выздоравливать. Елена Павловна была голубоглазая блондинка с розовыми щёчками и коралловыми губками, совсем даже не требовавшими никаких художественных дополнений.
Как всегда, она была одета во всё светлое, вчера она была в розовом платье, позавчера в белом. А сейчас предстала в сиреневом и благоухала сиренью от поставщика двора его императорского величества товарищества «Брокаръ и Ко». Из обязательного для сестёр милосердия на ней был кипенно­белый фартук с красным крестиком на груди, но и жемчужное ожерелье поверх, и жемчужный браслет на правой руке, а на левом мизинце перстенёк с большой жемчужиной. Было чем полюбоваться. Когда в госпитале появился молодой врач и из хирургов быстро сделался заведующим хирургическим отделением, он воспротивился такому вольному толкованию Еленой Павловной форменной одежды сестёр милосердия, но его уговорили раненые, мол, пусть Леночка ничего не меняет, мол, пусть глаз радует. А Елене Павловне не нужно было никому подчиняться. Она не кончала сестринских курсов, не перевязывала ран, не ассистировала на операциях, она просто приходила в госпиталь, разговаривала с ранеными, писала для них письма, кто сам не мог, в фойе второго этажа садилась за фортепьяно и играла. Это в особенности для тех, кто шёл на поправку, а те, кто ещё были тяжёлыми, смотрели на выздоравливающих, на то, как с ними разговаривает, поддерживает под руку, если при костыле, музицирует и даже танцует Елена Павловна, и им тоже хотелось быстрее стать «пациентами Елены Прекрасной». Елена Павловна общалась с офицерами, а с нижними чинами и унтерами общалась её компаньонка, её тень и почти что копия — Серафима.
Елена Павловна взяла стул и села. Вошедшая вместе с ней Серафима осталась у двери.
— Чем порадуете, Алексис? — улыбаясь, спросила Елена Павловна и тут же обернулась. — Серафима, не стой у двери, возьми стул и, пожалуйста, сядь вот здесь, рядом! Итак, — она снова обратилась к Алексею, — что сказал «голубчик»?
Это было очень смешно. В госпитале все знали, что молодой доктор влюблён в Елену Павловну, но «держит фасон». И для всех было загадкой, как к этому относится сама Елена Павловна. А она вела себя свободно и подшучивала над молодым доктором легко и необидно. В конце концов, она чувствовала своё преимущество, поскольку служила в госпитале с самого начала войны и старшинство было за нею.
Алексей смотрел на неё, молчал и улыбался.
— Ну что же вы! Отвечайте же! — потребовала Елена Павловна и стала краснеть. Но Рейнгардт молчал и смотрел. — А то я обижусь!
— Выписывают через две недели их благородие, — сказала за Алексея так и оставшаяся стоять Серафима.
Елена Павловна обернулась на неё, Серафима опустила глаза и тихо вышла за дверь.
— А что же вы молчите? — спросила Елена Павловна Рейнгардта.
— Мне сказали только что, — ответил он.
Рейнгардт видел, что Елена Павловна к нему неравнодушна, и это создавало сложности, Рейнгардт был помолвлен. Его невеста только­только узнала, что он лежит в Твери, и собиралась приехать. Алексею очень нравилась Елена Павловна, но она была ему не ровня, и об этом у него был тайный разговор с Серафимой буквально третьего дня. Серафиме было жаль свою «патроншу», как она её называла. Серафима сама пришла к Рейнгардту, этим очень удивила и его, и капитана­артиллериста, капитан поднялся на костыли и ушёл из палаты. Серафима с дрожащими в глазах слезинками говорила, что Елена Павловна очень хорошая, очень добрая и её нельзя обидеть, а Рейнгардт и не собирался обидеть. Елена Павловна ему нравилась и была похожа на его невесту Наташу, Наталью Дмитриевну Мамонтову. Примерно за год до войны Наташа приехала из Киева в Москву поступать в консерваторию, познакомилась с Танечкой Сиротиной, они вместе оказались на концерте, и Танечка познакомила её с Алёшей. Наташа тоже была очень красивая, тоже блондинка, высокая и стройная, очень скромная и свято влюблённая в музыку. Этим все три: и Таня, и Наташа, и Елена Павловна — были между собою похожи. С Таней Сиротиной Алексей был знаком с детства. Они жили на Малой Бронной в домах напротив и ходили в соседние гимназии, пока Танина семья не переехала в Малый Кисловский переулок, но дружба сохранилась. Алексей сразу влюбился в Наташу, и у них с самого начала всё стало складываться хорошо, и ничто не препятствовало их отношениям — Наташа была дочерью дворян Тамбовской губернии, между ними не было никаких преград, а Елена Павловна была купеческой дочерью. В этом была сложность, хоть и невеликая, но всё же.
Алексей смотрел на Елену Павловну, он любил её глазами, внутри было пусто, и от этого нехорошо, поэтому он молчал, и ему было неловко. Он даже не знал, как продолжить разговор, чтобы не обидеть эту чудесную девушку. Она посмотрела на него, посмотрела и встала.
— Вы, Алексис, ни о чём не беспокойтесь, я в вас ничуточки даже не влюблена… — сказала она, совершенно ясно было, что она ещё хочет что­то сказать, но она вдруг круто повернулась и вышла.
«Чёрт побери, — подумал Рейнгардт, глядя ей вслед. — Какая досада! Как всё неловко! Как жалко, что нет капитана, в его присутствии так бы не получилось!»
А Серафима ещё рассказала, что хотя Елена Павловна и «купецкая» дочь, но замуж выйдет только за «благородного», она — Серафима — знает это наверное.
Когда Елена Павловна вышла, Алексей какое­то время лежал, потом поднялся, опёрся на костыли и подошёл к окну. Пока что в палате он был один, но, наверное, ненадолго: когда открывалась дверь, было видно, что раненых много и в коридоре ставили дополнительные кровати.
У окна было хорошо. От долгого лежания затекала спина, и хотелось пройтись, хотя бы по коридору, но доктор пока запретил.
Под окном росли старые большие деревья, и ветки с желтеющими листьями качались прямо перед стеклом.
Алексей не помнил, как его ранило. Он помнил, как в сумерках правил впереди своего взвода по песчаной дороге между высокими кустами. Потом увидел частые вспышки и услышал стук германского тяжёлого пулемёта. Потом он ничего не помнил. Очнулся на больничной койке какого­то лазарета уже в белье, без формы, накрытый большим больничным халатом, и рядом ни одного знакомого лица. Всё было неясно, нечётко, как в тумане. В тумане мелькали люди, лазаретный персонал, людей было много, они менялись, и никто не остался в памяти, белые шапки, как у ресторанных поваров, и белые халаты в крови, как у мясников на бойне, он их воспринимал так. Потом туман сгущался, и всё исчезало, потом всплывало, он приходил в себя и снова не узнавал мéста. С ним никто не разговаривал, те, которые подходили, откидывали халат или одеяло, осматривали, заглядывали в глаза, оттягивали веки, ставили градусник, щупали пульс. Он отчётливо помнил только одного доктора, старика с бородой, тот долго сидел около кровати и молчал, потом сказал: «Будете жить, слава богу! Как же вы похожи на моего сына» — и ушёл. Где это было, через какие госпитали и лазареты провезли Алексея, осталось для него неизвестно и не важно, все они были одинаковые. Это он понял здесь, две недели назад или дней десять.
«Десять дней! — подумал он, вспомнив слова старшей сестры милосердия. — Десять дней! Это столько, сколько держится нормальная температура».

На стр. 59 >>>>