Яндекс.Метрика

 

Е. Анташкевич "Хроника одного полка. 1915 год"

стр.7

Февраль

 

Иннокентий Четвертаков вёл Красотку к эскадронному кузнецу — сбились подковы, и Красотка хромала. Ещё надо было подремонтировать оголовье.
Утоптанная снегом вперемежку с навозом центральная улица польского города Бяла­Подляски была ему уже хорошо знакома.

Сразу после сожжённой Могилевицы полк направился в Груец, но там долго не задержался и передислоцировался в Бяла­Подляски, примерно в пятидесяти верстах от Брест­Литовска.
«Дрались, дрались — веселились, посчитали — прослезились!» — была у драгун на устах старая поговорка, когда в Груеце стали выяснять в подробностях, с чем полк вышел из Лодзинской битвы.
Когда полк прибыл в Груец в расположение дивизии и был построен, казалось, что он такой же, каким был в начале ноября прошлого года под Лодзью, а когда начали считать… Будто бы и рапортичек о потерях не писали, и списков не подавали. Оказалось, что в целом, если без особых подробностей, полк потерял больше двух эскадронов из шести и ещё больше строевых лошадей. Лошадь больше человека, в неё и попасть легче, и раны она переносит хуже, потому как тварь добрая, благородная, но глупая и не терпит боли.

Из Груеца полк был переведён в Бяла­Подляску, поближе к Брест­Литовску — узловой станции и одному из главных пунктов снарядного, конского и человеческого пополнения.
Офицеры свой полк называли летучим: в первый бой он вступил в Восточной Пруссии, под Гумбинненом, понёс потери, был пополнен, потом бился под Варшавой, а потом в самом конце октября встретил немцев на стыке 2­й и 5­й армий там, где польский городок Лович. Драгуны про него шутили: Лович­Нелович.
В августе 1914 года полк был в составе 1­й армии генерала Ренненкампфа. Под Варшавой во 2­й обновленной армии генерала Шейдемана, а после Лодзинской бойни оказался в 5­й армии генерала Плеве. А всё потому, что в верхах был непорядок и частые перемены. Из­за поражения в Восточной Пруссии в самом начале войны в Танненбергской битве застрелился командующий 2­й армией генерал Самсонов, с поста главнокомандующего Северо­Западным фронтом сняли генерала Жилинского, из­за разногласий с новым командующим Северо­Западным фронтом генералом Рузским убрали генерала Ренненкампфа, после Лодзи в отставку отправили генерала Шейдемана… Так по секрету между собой говорили офицеры полка. Им казалось, что по секрету, а от денщиков­то от своих им куда было деваться. Вот драгуны про всё и знали, только с мудрёными фамилиями генералов у них были трудности, не могли их ни запомнить, ни выговорить, кроме Самсонова, да худо­бедно Русского, в смысле Рузского.

За бои в Восточной Пруссии под Гумбинненом Иннокентий и его друг Сомов получили свои первые серебряные Георгиевские медали. Вручали торжественно перед строем полка перед началом Лодзинского сражения в том самом Ловиче. По этому случаю они с вахмистром Сомовым раздобыли польской водки со зверобоем, жидовскую не взяли, угостились сами и угостили товарищей. Про это вызнал вахмистр № 1­го эскадрона Федька Жамин — сучий потрох, и доложил командиру № 2­го эскадрона ротмистру фон Мекку. Тот отчитал Жамина за подачу рапорта не по подчинённости, сказал о правильном по уставу, но подлом по сути поступке командиру № 1­го эскадрона подполковнику Вяземскому. Вяземский, только­только принявший эскадрон, учёл, но оба командира этот случай спустили с рук, потому что и Сомов и Четвертаков показали себя как отличные драгуны. А в боях в предместье Ловича Иннокентий Четвертаков снова отличился, там из седла он застрелил восемь немцев, из которых были два офицера, и всё с дистанции 100—150 шагов, и этим подтвердил своё бесстрашие и геройство.

 

«Чёт­та ему от меня надобно?» — подумал Иннокентий про вахмистра Жамина, принюхался и поднял голову — в воздухе поверх исходившего из­под ног запаха навоза чувствительно тянуло окалиной. Что ли недели две тому назад хорошо метель прошлась, и на дорогах навоз, а где живут люди, так там и печную гарь присыпало свежим снежком, потом погода одумалась и успокоилась, потом оттаяла, а потом ещё раз одумалась и подморозила. И снова белое стало ржавым от навоза и печной гари.
Сегодня 2 февраля — Сретенье.
«Сретенье! — шёл и думал Иннокентий. — Как про это сказывал отец Василий? «И встретилась Богородица со старцем­мудрецом, и сказывал ей старец, што несёт она на руках своих новорождённого младенца сына самого Гос­спода Бога!» — и вдруг услышал:
— Кешка! Тайга! — Он вздрогнул.
Задумавшись, он почти прошёл мимо ворот жидовской кузницы, в которой пристроился этот чёрт из табакерки эскадронный кузнец Семён Евтеевич Петриков. «Лешак c горнила!» — подумал про него Иннокентий и стал поворачивать Красотку, а та вдруг упёрлась.
Из ворот кузни выбежали жидинята, одетые один другого чуднее в вывороченные нагольные короткие кожухи, ухватили из рук Четвертакова Красотку с обеих сторон за оголовье и потащили в ворота.
«Порвут засранцы оголовье­то, и так на соплях держится».
Однако Красотка перестала упираться и послушно пошла. «От бесово отродье, — с улыбкой подумал Иннокентий про сыновей хозяина кузницы, двух мальчишек, десяти и двенадцати лет, если на глазок. — Надо было им сахару, што ль, прихватить».
Мальчишки подвели Красотку к коновязи, ловко сняли с неё оголовье и отдали в руки эскадронному седельнику, молчаливому драгуну, которого в эскадроне не звали по имени, потому что он на имя не откликался, и накинули верёвочный недоуздок.
Из кузницы вышел хозяин, большой мужчина в сапогах, штанах и кожаном переднике на голое тело, и обратился к Иннокентию:
— Ну что, жолнеж, охромела твоя коняка?
Иннокентий исподлобья глянул на жидовина и стал крутить самокрутку: «А чё ему скажешь, ну охромела!»
Рыжий хозяин кузницы, сам кузнец, с клещами в руках встал к Красотке задом, задрал у себя между ногами левую заднюю ногу лошади, клещами оторвал подкову и бросил в ящик, дальше Иннокентий смотреть не стал, понятно, что кузнец был дельный. Вставший рядом Семён Евтеич подождал, пока кузнец сорвёт все четыре подковы и бросит их в ящик, поднял ящик, уже наполовину заполненный старыми подковами, кивнул Иннокентию, и они вместе зашли в кузню.
— Сымай свою шинелишку, запаришься, и, ежли желание есть, можешь молотком постучать.
Иннокентий скинул шинель, оглядел стены, они были увешаны дугами, хомутами и другим чем, кузня была ещё и шорницкой, видать, жидовин был на все руки мастер, даром, что не цыган, нашёл свободный колышек и стал прилаживать шинель и отряхивать её, забрызганную сзади грязным снегом.
— Да ты и рубаху сымай! — сказал Семён Евтеевич и высыпал подковы из ящика в тигель. — Не боись, никто тута твою медалю не сопрёт!
— А и сопрёт… — парировал Кешка.
— Ай не жалко?
— Ладно брехать, давай чего робить?
— Чего робить, говоришь? Да ты сначала к молоточку примерься!
Кешка стал осматриваться в полутёмном помещении и невольно принюхиваться:
— Ох и дух тута у тебя…
— Не у меня, у Сруля€!
— Как? — удивился Кешка.
— Так! Сашка по­нашему будет! А што дух?
— Хороший дух, окалина да уголёк, как дома…
— А ты кузнец, што ль?
— Не, но жил недалече от кузни, через двор…
— А из дома чё пишут?
— Дык… — вознамерился ответить Кешка.
— Ладно, чё пишут, то пишут, главно дело, штоб писали! Штоб было кому!
— Кому — есть! Да тольки до меня письму идти боле месяца, не шибко­т пораспишешься!
— Да­а! — врастяжку промолвил Семён Евтеевич. — Дома ныньче справно. Снег кругом, чисто, любо­дорого поглядеть, весь народ на извозе. — Он передал ручку мехов стоявшему рядом старшему сыну хозяина кузни и огладил его рыжие, как у отца, лохматые волосы. — Работы, сколь не хочу… Деньжищу за зиму можно наковать… и на бурёнку хватит, тока байдыки не бей… Выбрал, што ль, молоток? — Семён Евтеевич подхватил щипцами из малого тигля наполовину красную, а на конце уже белую железную полосу и устроил её на наковальне: — Готов?
Он стал тюкать по полосе маленьким молоточком, и Кешка бухал туда большим молотком: белый конец полосы стал краснеть и под ударами Кешкиного молотка плющиться. Били минуту, пока полоса не остыла. В какой­то момент в кузню вошёл седельник, молча бросил исправленное оголовье и так же молча вышел. Кешка и Семён Евтеевич переглянулись. Когда полоса остыла и Семён Евтеевич положил её в тигель, Кешка кивнул в ту сторону, откуда пришёл и куда ушёл седельник.
— Из дому ничё хорошего. — Семён Евтеевич положил молоток, забрал ручку мехов у мальчишки и стал быстро надувать жар. — Баба у него с катушек съехала вроде. С братом евоным, бобылём, снюхалась, и совсем писем не стало, и земляков ни одного, штоб новостями­то переслаться.
— А он с откудова?
— Откуда­то с севера, из рыбных мест… Архангельск, што ли… — Семён Евтеевич передал ручку мехов жидёнку, взял из высокой кадушки длинную то ли кочергу, то ли ложку и стал тыкать ею в другом тигле, большом.
— Ты как чертей тута варишь или жаришь, — сказал Кешка.
— А и варю, а можа, и жарю, на кузне, хе­хе, как без чертей? — Семён Евтеевич ухмыльнулся на Кешку и подмигнул сынишке хозяина кузницы.
— Тьфу на тебя, свят, свят. — Кешка перекрестился.
— Чё­та ты рано крестишься, чай не обедня, или сильно набожный?
— А как тута не быть набожным, коли кругом поляки да жиды?
— Поляки, как и мы, хрестьяне, а жиды, чем тебе жиды не угодили? Слышишь, как твоя Красотка копытом бьёт, кто сработал, не жид ли?
— А они…
— А што они?
— …Христа нашего убили! Так отец Василий сказывал!
— Перво­наперво они убили своего Исуса Ёсича, он был такой же жид, как и они, как Сашка­кузнец, а по­ихнему Сруль… и тока потом, када Христос вознёсся, он и стал нашим, а так он — как есть — Царь Иудейский. Иль ты на Святом распятьи букв не разобрал? Грамотей же твой отец Василий!
Кешка готов был обидеться:
— Грешно говоришь, да ишо в святой праздник!
— Ладно, святые те, кто на кресте, а нам с тобой ишо знаешь, скока каши пополам с грехами хлебать придётся? — Семён Евтеевич снова отдал ручку мальчишке и ухватил клещами раскалившуюся полосу.